Всё о жизни в ТЮРЬМЕ

на главную | блог | форум

  "Общак" является одним из краеугольных камней ("поняток") 
  уголовного сообщества любой тюрьмы. Само существование этого полулегального денежно-вещевого 
  фонда должно доказывать действенность воровского закона, необходимость его соблюдения. 
  И ведь действительно: существуют отношения, существенные для повседневной жизни 
  и в то же время независимые от официальных правил, построенные на своеобразной неформальной 
  иерархии во главе со "смотрителями", постоянной связи местной "братвы" 
  с невидимыми "старшими братьями". Не выходя из тесных стен камеры, можно 
  узнать новости, получить пищу и лекарства, деньги на подкуп надзирателей, поделиться 
  с внешним миром своими проблемами, получить внешний авторитетный арбитраж в спорах.

  В традициях уголовного мира всегда считалось необходимым материально поддерживать 
  "братву", попавшую в трудное положение - будь то тюремный карцер или корпус 
  смертников. Основным видом поддержки был т.н. "воровской грев", поступавший 
  в пятый корпус из других корпусов Баиловской тюрьмы, особенно следственных.

  По логике, "грев" должен идти с воли, от тех, кто занимается там преступным 
  промыслом. Ведь и они когда-нибудь сядут, и их будут "греть" таким же 
  образом. Так делается в других местах, но не в Азербайджане, где "грев" 
  отрывается от простых "зеков", от их семей. Один из бывших смертников 
  вспоминал, что знаменитый "вор в законе" Бахтияр, когда сидел с ним вместе 
  в Баиловской тюрьме, запретил было собирать "грев" для "пятого корпуса". 
  Но, когда он ушел на "зону", сбор "грева" для "корпуса 
  смерти" продолжился. Вскоре этот заключенный сам получил расстрельный приговор 
  и попал из следственного в "пятый корпус", узнав там, что никакой грев 
  извне уже давно не поступает – со времени, когда после побега "менты разбили 
  общак". Куда поступал в тот период "грев", собиравшийся для смертников, 
  так и осталось загадкой. Но до побега он поступал регшулярно, и его таскали в "пятый 
  корпус" мешками.

  В "пятом корпусе", где свидания с родными, продуктово-вещевые передачи 
  от них были чрезвычайно редким явлением, где врач без оплаты почти никогда не подходил 
  к больному, значение "общака" было еще более важно. Здесь жизнь превращалась 
  в выживание, а "общак" – в буквально жизненно необходимый элемент существования. 
  Соответственно возрастала роль смотрителя общака (или просто "общака", 
  на тюремном жаргоне) и группы его сокамерников ("общаковой хаты", "положенцев"), 
  которые были ответственны за "положение" в корпусе.

  Под нормальным "положением" считалось стабильное пополнение общака, постоянная 
  связь со "старшими братьями" (верхушкой уголовного сообщества), строгое 
  соблюдение заключенными "поняток", мирное урегулирование конфликтов как 
  между самими заключенными, так и между заключенными и надзирателями, наказание тех 
  заключенных, кто предпочитал решать конфликты с товарищами силой ("быков"), 
  либо вообще не считавшихся с "понятками" ("беспредельников"), 
  и удовлетворение множества других, более мелких нужд. Все вместе это создавало обстановку, 
  необходимую для спокойного сосуществования и выживания заключенных-смертников.

  Специфичным фактором "пятого корпуса" являлось то, что заключенные годами 
  сидели по камерам, поддерживая между собою контакты лишь записками или голосом. 
  Это, в принципе, запрещено законом, но на деле практикуется при содействии дружелюбно 
  настроенных или подкупленных надзирателей. Перевод из одной камеры в другую тоже 
  чрезвычайно трудное дело, обставленное множеством условностей (согласие сокамерников, 
  начальства, отсутствие между заключенными незавершенных конфликтов – "разборок", 
  и т.п.). Соответственно, утверждать в тюремном корпусе "воровские понятки" 
  силой, с помощью "братвы" практически невозможно.

  Поэтому на первый план выходили, особенно в "беспредельно-бардачное" время 
  перед побегом, заочные словесные поединки, где часто побеждал не самый правый, а 
  тот, у кого был лучше подвешен язык. Находясь за закрытыми дверями в недосягаемости, 
  иные "беспредельщики" использовали самую мерзкую матерщину, не признавая 
  ничего святого. 

  Например, как-то раз некий К. затеял перебранку сразу с некоторыми камерами. Под 
  конец, когда ему достойно ответил кто-то из камеры №120, не найдя, что ответить, 
  К. обложил матом и его, всех его сокамерников. Один из них, уважаемый в корпусе 
  старейшина Г., подойдя к "кормушке", попытался призвать К. к благоразумию. 
  И в ответ вместо извинений дождался прямого оскорбления: "Помнишь, мы недавно 
  с тобой вместе выходили на свидание с семьями? Там еще была твоя 13-летняя дочь, 
  у нее уже сиськи появились. Так вот, я и твою дочку тоже имел во все отверстия". 
  От такой мерзости Г. чуть удар не хватил. Он дал слово, что если оба освободятся, 
  поймает К. и отрежет его поганый язык, и даже попытался добиться от начальства того, 
  чтобы их посадили вместе. Но так и умер с жаждой мести. А вот надзиратели, которых 
  К. тоже ругал, в период "пресса" своего часа дождались, и хорошенько на 
  нем отыгрались...

  С одной стороны, камерное содержание смертников временами приводило к частичной 
  потере "общаковой хатой" контроля над корпусом, как в описанном случае, 
  а с другой – поддерживало своеобразную "демократию": "общаком" 
  мог быть выбран не самый сильный, а лишь самый авторитетный и "чистый" 
  (в смысле отсутствия "грехов" перед воровским законом) заключенный. Разумеется, 
  авторитет "общака" должен был быть признан не только местной "братвой", 
  но и "старшими братьями", но последние не смогли бы насильно навязать 
  зекам-смертникам своего мнения.

  Что давала "общаку" играемая им роль? 

  Он становился первым, к кому поступал "воровской грев", и кто совместно 
  с сокамерниками определял специальную долю, выделяемую "авторитетам" (в 
  том числе и самой "общаковой хате"), больным и "бедолагам" - 
  бедным, не посещаемым родными заключенным, даже "голубым". Специальным 
  пай "черной масти" делали входившие в него деньги и наркотики, которые 
  полагались только им, в то время как остальная часть "воровского грева" 
  распределялась поровну (за исключением "сук").

  Он же становился главным трактователем "поняток" в корпусе. Соответственно, 
  у всех так или иначе зависящих от "общака" заключенных, а также у наркоманов 
  появлялись личные мотивы поддерживать его в конфликтах с претендентами на это место. 
  Через него же шла и обратная связь со "старшими братьями", т.е. посылаемые 
  им тайные письма-"ксивы" создавали у "старших братьев" мнение 
  о том, как обстоит "положение" в корпусе. Наконец, из его рук кормились 
  старшина корпуса и надзиратели, доставлявшие "общаку" извне пресловутый 
  "грев" и получавшие за это дань – "хёрмят" (буквально – "уважение"). 
  Соответственно, обитатели "общаковой хаты" не подвергались тем притеснениям, 
  что остальные зеки.

  Необходимо учитывать также, что, если на воле человек может сделать карьеру разнообразными 
  путями – в бизнесе, в науке, в искусстве, в политике, поменять свой социальный статус, 
  став чиновником или миллионером, то в тюрьме его положение жестко увязано с его 
  местом в иерархии.

  Причем жизнь вне тюрьмы часто определяет заведомо низкое положение зека. Например, 
  исключена тюремная карьера "пидоров" и "обиженных". Похожая 
  ситуация с положением "ментов", "погонников": погоны, которые 
  они носили на воле, отрезают им возможность как-то возвыситься в уголовной среде, 
  хотя большинство из таких заключенных этого и не ищут. Хотя смягчившиеся в последнее 
  время тюремные нравы допускают уравнивание некоторых из "погонников" с 
  "мужиками" и даже их лидерство на уровне камеры.

  Более того, опустившись в иерархии вниз, зек навечно теряет возможность как-то возвыситься. 
  Единственный путь – постоянная борьба за сохранение своего положения или стремление 
  наверх.

  Неудивительно, что история назначения и смены "общака" представляла собой 
  настоящую политическую борьбу с образованием "партий", проведением "дебатов", 
  борьбой за "избирателей", "голосованием", апелляциями к мнению 
  внешнего мира и т.п. По своему накалу и трагизму такие "предвыборные кампании" 
  отнюдь не уступали тем, которые велись на воле, разве что бури разражались в гораздо 
  меньшем "стакане воды".

  Несмотря на поголовное внешнее признание авторитета "общака", почти всегда 
  существуют некие равные ему по воровской биографии, знанию и соблюдению "поняток" 
  зеки. При таком равенстве они могут сменить лидера лишь тогда, когда он оступится. 
  Поэтому конкуренты внимательно следят за поведением "общака" и его "хаты". 
  Информация о них непрерывно фильтруется и анализируется с целью дальнейшей компрометации 
  в борьбе за лидерство. Однако до тех пор, пока этот "багаж" не станет 
  весомым, недовольство тщательно скрывается, чтобы оно не выглядело простым "подсиживанием".

  Наконец, в какой-то момент конкуренты "предъявляют" собранный "компромат" 
  ("грехи"), и начинается открытая борьба за власть. Основными аргументами 
  являются просчеты и ошибки лидера, которые не прощаются и становятся началом конца 
  его карьеры "общака". Конкуренты эксплуатируют свойственное людям стремление 
  к переменам к лучшему, которое в условиях "пятого корпуса" болезненно 
  усиливалось, а также боязнь большинства зеков проявлять инициативу, которая может 
  быть и наказана.

  Следует отметить и немаловажный момент: по "строгим поняткам" исключено, 
  чтобы коронованный "вор в законе" был убийцей ("мокрушником"), 
  разбойником и пр. Поэтому даже простой "черный" заключенный был среди 
  смертников редкостью. Именно с этим, наряду с тягоц к деньгам и наркотикам, и был 
  связан парадокс, что если в следственных корпусах тюрьмы "воры" избегали 
  ответственности и неохотно становились "общаками", то в "корпусе 
  смерти" за это место происходила трагическая борьба.

  В обычных условиях "общак" пятого корпуса под давлением обстоятельств 
  - старости, накопившихся "грехов", наконец, возможности расстрела "общака", 
  как и любого обычного смертника, добровольно сдавал свою "должность" выбираемому 
  им же преемнику. После этого "братва" информировала об этом "старших 
  братьев" ("клала курс"), которые утверждали или оспаривали кандидатуру 
  нового "общака".