Бойцовский Клуб семинар 1-3 мая
на главную | блог | форум | знакомства | магазинчик

Всё о жизни в ТЮРЬМЕ

Если Вам понравился сайт tyurem.net,
подскажите об этом Google

Варлам Шаламов

Очерки преступного мира

<<< назад | оглавление | вперед >>>

 

"СУЧЬЯ" ВОЙНА

Loading...
Берещенье. Фестиваль свободных поэтов
Метеоры. Михаил Бурляш. Шансон

Дежурного врача вызвали в приемный покой. На свежевымытых, чуть синеватых, выскобленных ножом досках пола корчилось загорелое татуированное тело - раздетый санитарами догола раненый человек. Кровь пачкала пол, и дежурный врач злорадно усмехнулся - отчистить будет трудно; врач радовался всему плохому, что приходилось встретить и видеть. Над раненым склонились два человека в белых халатах: фельдшер приемного покоя, держащий лоток с перевязочным материалом, и лейтенант из спецчасти с бумагой в руке.
Врач сразу понял, что у раненого нет документов и лейтенант спецчасти хочет получить хоть какие-либо сведения о раненом.
Раны были еще свежи, некоторые кровоточили. Ран было много - больше десятка крошечных ран. Человека недавно били маленьким ножом, или гвоздем, или чем-нибудь еще.
Врач вспомнил, как в прошлое его дежурство две недели назад была убита продавщица магазина, убита в своей комнате, задавлена подушкой. Убийца не успел уйти незаметно, поднялся шум, и убийца, обнажив кинжал, выскочил в морозный туман улицы. Пробегая мимо магазина, мимо очереди, убийца воткнул кинжал последнему в очереди в ягодицу - из хулиганства, из черт знает чего...
Но сейчас было что-то другое. Движения раненого становились менее порывистыми, щеки бледнели. Врач понимал, что тут дело в каком-то внутреннем кровотечении - ведь на животе тоже были маленькие, тревожные, не кровоточащие раны. Раны могли быть внутри, в кишечнике, в печени...
Но врач не решался вмешаться в священнодействие службы учета. Нужно было добыть во что бы то ни стало "установочные данные" - фамилию, имя, отчество, статью, срок - получить ответ на вопросы, которые задаются каждому заключенному десять раз на день - на поверках, разводах...
Раненый что-то отвечал, и лейтенант торопливо записывал сообщенное на клочке бумаги. Уже известны были и фамилия, и статья - пятьдесят восемь, пункт четырнадцать... Оставался самый главный вопрос, ответа на который и ждали все - и лейтенант, и фельдшер приемного покоя, и дежурный врач...
- Ты кто? Кто? - встав на колени около раненого, взволнованно взывал лейтенант.
- Кто?
И раненый понял вопрос. Веки его дрогнули, раздвинулись искусанные, запекшиеся губы, и раненый выдохнул протяжно:
- Су-у-ка...
И потерял сознание.
- Сука! - восхищенно крикнул лейтенант, вставая и отряхивая рукой колени.
- Сука! Сука! - радостно повторял фельдшер.
- В седьмую его, в седьмую хирургическую! - засуетился врач. Можно было приступать к перевязке. Седьмая палата была "сучья".

Много лет после того, как кончилась война, в уголовном мире - на дне человеческого моря еще не отшумели подводные кровавые волны. Волны эти были следствием войны - удивительным, непредвиденным следствием. Никто - ни седовласые уголовные юристы, ни ветераны тюремной администрации, ни многоопытные лагерные начальники не могли предвидеть, что война разделит уголовный мир на две враждебных друг другу группы.
Во время войны сидевшие в тюрьмах преступники, в том числе и многочисленные воры - рецидивисты, "урки", были взяты в армию, направлены на фронт, в маршевые роты. Армия Рокоссовского приобрела известность и популярность именно наличием в ней уголовного элемента. Из уркаганов выходили лихие разведчики, смелые партизаны. Природная склонность к риску, решительность и наглость делали из них ценных солдат. На мародерство, на стремление пограбить смотрели сквозь пальцы. Правда, окончательный штурм Берлина не был доверен этим частям. Армия Рокоссовского была нацелена в другое место, а в Тиргартен двинулись кадровые части маршала Конева - полки наиболее чистой пролетарской крови.
Писатель Вершигора в "Людях с чистой совестью" уверяет нас, что знает Воронько - уркача, из коего вышел добрый партизан (как в книжках Макаренко).
Словом, уголовники из тюрем уходили на фронт, воевали там - кто хорошо, кто худо... Настал день Победы, герои-уркачи демобилизовались и вернулись к мирным занятиям.
Вскоре советские суды послевоенного времени встретились на своих заседаниях со старыми знакомыми. Оказалось - и это-то предвидеть было нетрудно, что рецидивисты, "уркаганы", "воры", "люди", "преступный мир" и не думают прекращать дела, которое до войны давало им средства к существованию, творческое волнение, минуты подлинного вдохновения, а также положение в "обществе".
Бандиты вернулись к убийствам, "медвежатники" - к взломам несгораемых шкафов, карманники - к исследованиям чердаков на "лепехах", "скокари" - к квартирным кражам.
Война скорее укрепила в них наглость, бесчеловечность, чем научила чему-либо доброму. На убийство они стали смотреть еще легче, еще проще, чем до войны.
Государство пыталось организовать борьбу с возрастающей преступностью. Явились Указы 1947 года "Об охране социалистической собственности" и "Об охране личного имущества граждан". По этим Указам незначительная кража, за которую вор расплачивался несколькими месяцами заключения, теперь каралась 20 годами.
Воров, бывших участников Отечественной войны, стали десятками тысяч грузить на пароходы и поезда и под строжайшим конвоем отправлять в многочисленные трудовые лагеря, деятельность которых ни на минуту не замирала во время войны. Лагерей к тому времени было очень много. Севлаг, Севвостлаг, Севзаплаг, в каждой области, на каждой большой или маленькой стройке были лагерные отделения. Наряду с карликовыми управлениями, едва превышавшими тысячу человек, были и лагеря-гиганты с населением в годы их расцвета по нескольку сот тысяч человек: Бамлаг, Тайшетлаг, Дмитлаг, Темники, Караганда...
Лагеря стали быстро наполняться уголовщиной. С особым вниманием комплектовались два больших отдаленных лагеря - Колыма и Воркута. Суровая природа Крайнего Севера, вечная мерзлота, восьми-, девятимесячная зима в сочетании с целеустремленным режимом создавали удобные условия для ликвидации уголовщины. Опыт, произведенный Сталиным над "троцкистами" в 1938 году, увенчался полным успехом и был всем хорошо памятен.
На Колыму и Воркуту стали приходить эшелон за эшелоном осужденных по Указам 1947 года. Хотя в трудовом отношении блатные были малоценным материалом и вряд ли были особенно пригодны для колонизации края, зато бежать с Крайнего Севера было почти невозможно. Стало быть, задача изоляции разрешалась надежно. Кстати, эти географические особенности Крайнего Севера были на Колыме причиной появления особой категории беглецов (красочный блатной термин - "ушедшие во льды"), которые никуда, по сути дела, не бежали, а прятались около трассы автомобильной дороги в две тысячи километров длиной, грабя проезжающие машины. В главную вину этим беглецам ставились не побег сам по себе и не разбой на большой дороге. Юристы видели в побеге уклонение от работы и трактовали эти побеги как контрреволюционный саботаж, как отказ от работы - главное лагерное преступление. Соединенными усилиями юристов и мыслителей из лагерной администрации уголовный рецидив наконец был кое-как втиснут в рамки самой страшной, пятьдесят восьмой статьи.
Каков катехизис вора? Вор, член преступного мира, - это определение - "преступный мир" принадлежит самим ворам, - должен воровать, обманывать "фраеров", пить, гулять, играть в карты, не работать, участвовать в "правилках", то есть в "судах чести". Тюрьма для вора хоть и не родной дом, не какие-нибудь "хаза", или "малина", или "шалман", но место, где вор вынужден проводить большую часть своей жизни. Из этого следует важный вывод, что в тюрьме блатные должны обеспечить себе - силой, хитростью, наглостью, обманом - неофициальные, но важные права, вроде права на дележ чужих передач или чужих вещей, вроде права на лучшее место, на лучшую пищу и т. д. Практически это достигается всегда, если в камере есть несколько воров. Именно они-то и приобретают все, что можно приобрести в тюрьме. Эти "традиции" позволяют вору жить лучше других в тюрьме и лагере.
Небольшой срок заключения, частые амнистии давали ворам возможность без особенных забот провести время заключения, не работая. Работали, и то время от времени, только специалисты - слесари, механики. Ни один вор не работал на "черной" работе. Лучше он просидит в карцере, в лагерном изоляторе...
Указ 1947 года с его двадцатилетним сроком за незначительные преступления по-новому поставил перед ворами проблему "занятости". Если вор мог надеяться, не работая, пробиться правдами и неправдами несколько месяцев или год-два, как раньше, то теперь надо было фактически всю жизнь проводить в заключении или полжизни, по крайней мере. А жизнь вора - короткая. "Паханов" - стариков среди "урок" мало. Воры долго не живут. Смертность среди воров значительно выше средней смертности в стране.
Указ 1947 года поставил перед "преступным миром" серьезные проблемы, и лучшие блатные умы напряженно искали надежного решения вопроса.
По воровскому закону, вор не должен в заключении занимать какие-либо административные лагерные должности, выполнение которых вверяется заключенным. Ни нарядчиком, ни старостой, ни десятником вор не имеет права быть. Этим он как бы вступает в ряды тех, с кем вор всю жизнь находится во вражде. Вор, занявший такую административную должность, перестает быть вором и объявляется "сукой", "ссучившимся", объявляется вне закона, и любой блатной сочтет честью для себя зарезать при удобном случае такого ренегата.
Щепетильность преступного мира в этом вопросе очень велика, правоверные толкования некоторых сложных дел напоминают тонкую и извилистую логику Талмуда.
Пример: вор идет мимо вахты. Дежурный надзиратель кричит ему: "Эй, ударь, пожалуйста, в рельс, позвони, мимо идешь..." Если вор ударит в рельс - сигнал побудок и поверок, - он уже нарушил закон, "подсучился".
"Правилки" или "суды чести", где "качают права", и заняты главным образом рассмотрением дел и провинностей, связанных именно с изменой своему знамени, и "юридическим" толкованием того или иного подозрительного поступка. Виновен или невиновен? Утвердительный ответ "судов чести" влечет обычно и почти немедленно - кровавую расправу. Убивают, конечно, не судьи, убивает воровская молодежь. Главари всегда считали, что такие "акты" полезны для молодого вора: он приобретает опыт, закаляется...

На пароходах и поездах в Магадан и в Усть-Цильму стали прибывать осужденные после войны воры. "Военщина" - такое они получили название впоследствии. Все они участвовали в войне и не были бы осуждены, если б не совершили новых преступлений. Увы, таких, как Воронько, было очень и очень мало. Огромное же, подавляющее большинство воров вернулось к своей профессии. Строго говоря, они и не отдалялись от нее - мародерство на фронте стоит довольно близко к основному занятию нашей социальной группы. Среди блатарей-"вояк" были и награжденные орденами. Блатные - инвалиды войны нашли себе новый и очень большой доход - нищенство в пригородных поездах.
Среди "военщины" было много крупных "урок", выдающихся деятелей этого подземного мира. Сейчас они возвращались после нескольких лет войны-свободы в привычные места, в дома с решетчатыми окнами, в лагерные зоны, опутанные десятью рядами колючей проволоки, возвращались в привычные места с непривычными мыслями и явной тревогой. Кое-что было уже обсуждено долгими пересыльными ночами, и все были согласны на том, что дальше жить по-старому нельзя, что в воровском мире назрели вопросы, требующие немедленного обсуждения в самых "высших сферах". Главари "военщины" хотели встретиться со старыми товарищами, которых только случай, как они считали, уберег от участия в войне, с товарищами, которые все это военное время просидели в тюрьмах и лагерях. Главари "военщины" рисовали себе картины радостных встреч со старыми товарищами, сцен безудержного бахвальства "гостей" и "хозяев" и, наконец, помощи в решении тех серьезнейших вопросов, которые жизнь поставила перед уголовщиной.
Их надеждам не суждено было сбыться. Старый преступный мир не принял их в свои ряды, и на "правилки" "военщина" не была допущена. Оказалось, что вопросы, тревожившие приезжих, давно уже обдуманы и обсуждены в старом преступном мире. Решение же было вынесено совсем не такое, как думали "вояки".
- Ты был на войне? Ты взял в руки винтовку? Значит, ты - сука, самая настоящая сука и подлежишь наказанию по "закону". К тому же ты - трус! У тебя не хватило силы воли отказаться от маршевой роты - "взять срок" или даже умереть, но не брать винтовку!
Вот как отвечали приезжим "философы" и "идеологи" блатного мира. Чистота блатных убеждений, говорили они, дороже всего. И ничего менять не надо. Вор, если он "человек", а не "сявка", должен уметь прожить при любом Указе - на то он и вор.
Напрасно "вояки" ссылались на прошлые заслуги и требовали допустить их к "судам чести", как равноправных и авторитетных судей. Старые уркаганы, перенесшие и восьмушку хлеба во время войны в тюремной камере, и кое-что другое, были непреклонны.
Но ведь среди вернувшихся было много важных персон уголовного мира. Там было достаточно и "философов", и "идеологов", и "вождей". Вытесненные из родной среды столь бесцеремонно и решительно, они не могли примириться с тем положением париев, на которое обрекали их правоверные "урки". Напрасно указывали предводители "военщины", что случайность, особенность их положения в тот момент, когда им было сделано предложение пойти на фронт, исключала отрицательный ответ. Конечно, никаких патриотических настроений у уголовщины никогда не существовало. Армия, фронт - были предлогом выйти на волю, а там что бог даст. На какой-то момент интересы государства и личные интересы слились - и именно за это они и держали сейчас ответ перед своими бывшими товарищами. К тому же война отвечала как-то таким чувствам блатаря, как любовь к опасности, к риску. О перековке, об отколе от преступного мира они и не думали - ни раньше, ни теперь. Ущемленные самолюбия авторитетов, переставших быть авторитетами, сознание напрасности своего шага, который объявлен изменой товарищам, память о трудных дорогах войны - все это обостряло отношения, накаляло подземную атмосферу до крайности. Были среди воров и такие, которые пошли на войну из слабости духовной - им угрожали расстрелом, да и расстреляли бы в то время. Более слабые последовали за главарями, за авторитетами - жизнь всегда жизнь, люди.
Крупные блатари, "вожди военщины", были озадачены, но не смущены. Что ж, если старый "закон" их не принимает, они объявят новый. И новый воровской закон был объявлен - в 1948 году на пересылке в бухте Ванино. Поселок и порт Ванино были отстроены во время войны, когда взорвался порт бухты Находка.
Первые шаги этого нового закона связаны с полулегендарным именем блатаря по кличке Король, человека, о котором много лет спустя знавшие его и ненавидевшие воры "в законе" говорили с уважением: "Ну, как-никак, душок у него был..."
Дух, душок - это своеобразное воровское понятие. Это и смелость, и напористость, и крикливость, и своеобразная удаль, и стойкость наряду с некоторой истеричностью, театральностью...
Новый Моисей обладал этими качествами в полной мере.
По новому закону блатным разрешалось работать в лагере и тюрьме старостами, нарядчиками, десятниками, бригадирами, занимать еще целый ряд многочисленных лагерных должностей.
Король договорился с начальником пересылки о страшном: он обещал навести полный порядок на пересылке, обещав своими силами справиться с "законными" ворами. Если в крайнем случае прольется кровь - он просит не обращать большого внимания.
Король напомнил о своих военных заслугах (он был награжден орденом на войне) и дал понять, что начальство стоит перед минутой, когда правильное решение может привести к исчезновению уголовного мира, преступности в нашем обществе. Он, Король, берет на себя выполнение этой трудной задачи и просит ему не мешать.
Думается, что начальник ванинской пересылки немедленно поставил в известность самое высокое начальство и получил одобрение операции Короля. В лагерях ничего не случается по произволу местного начальства. К тому же, по правилам, все шпионят друг за другом.
Король обещает исправиться! Новый воровской закон! Чего же лучше? Это - то, о чем мечтал Макаренко, исполнение самых заветных желаний теоретиков. Наконец-то блатные "перековались"! Наконец-то пришло долгожданное практическое подтверждение многолетним теоретическим упражнениям на сей счет, начиная с крыленковской "резинки" и кончая теорией возмездия Вышинского.
Приученная видеть в "уркачах", "тридцатипятниках" - "друзей народа", администрация лагерей мало следила за подспудными процессами, проходившими в преступном мире. Никакой тревожной информации оттуда не поступало - лагерное начальство имело сеть доносчиков и осведомителей совсем в других местах. До настроений, до вопросов, волновавших преступный мир, - никому не было дела.
Мир этот давно уже должен был исправляться - и наконец этот час наступил. Доказательство сему - говорило начальство - новый воровской закон Короля. Это - результат благотворного действия войны, пробудившей даже в уголовниках чувство патриотизма. Мы же читали Вершигору, мы слыхали о победах армии Рокоссовского.
Начальники-ветераны, поседевшие на лагерной службе, хоть и не верили, что "может быть доброе из Назарета", но считали про себя, что от раскола, от вражды двух воровских групп между собой может быть только добро и выгода для остальных, обыкновенных людей. Минус, помноженный на минус, дает плюс - напоминали они. Попробуем.
Король получил согласие на свой "опыт". В один из коротких северных дней все население пересылки Ванино было выстроено на линейке строем по два.
Начальник пересылки рекомендовал заключенным нового старосту. Этим старостой был Король. Командирами рот были назначены его ближайшие подручные.
Новая лагерная обслуга не стала терять даром времени. Король ходил вдоль рядов заключенных, пристально вглядываясь в каждого, и бросал:
- Выходи! Ты! Ты! И ты! - Палец Короля двигался, часто останавливаясь, и всегда безошибочно. Воровская жизнь приучила его к наблюдательности. Если Король сомневался - проверить было очень легко, и все - и блатари, и сам Король - отлично это знали.
- Раздевайся! Снимай рубаху!
Татуировка - наколка, опознавательный знак ордена - сыграла свою губительную роль. Татуировка - ошибка молодости уркаганов. Вечные рисунки облегчают работу уголовному розыску. Но их смертное значение открылось только сейчас.
Началась расправа. Ногами, дубинками, кастетами, камнями банда Короля "на законном основании" крошила адептов старого воровского закона.
- Примете нашу веру? - кричал торжествующе Король. Вот он проверит теперь крепость духа самых упорных "ортодоксов", обвинявших его самого в слабости.- Примете нашу веру?
Для перехода в новый воровской закон был изобретен обряд, театральное действо. Блатной мир любит театральность в жизни, и знай Н. Н. Евреинов или Пиранделло это обстоятельство - они не преминули бы обогатить аргументами свои сценические теории.
Новый обряд ничуть не уступал известному посвящению в рыцари. Не исключено, что романы Вальтера Скотта подсказали эту торжественную и мрачную процедуру.
- Целуй нож!
К губам избиваемого блатаря подносилось лезвие ножа.
- Целуй нож!
Если "законный" вор соглашался и прикладывал губы к железу - он считался принятым в новую веру и навсегда терял всякие права в воровском мире, становясь "сукой" навеки.
Эта мысль Короля была поистине королевской мыслью. Не только потому, что посвящение в блатные рыцари обещало многочисленные резервы армии "сук" - вряд ли, вводя этот ножевой обряд, Король думал о завтрашнем и послезавтрашнем дне. Но о другом он подумал наверняка! Он поставит всех своих старых довоенных друзей в те же самые условия - жизнь или смерть! - в которых он, Король, струсил, по мнению воровских "ортодоксов". Пусть теперь они сами покажут себя! Условия - те же.
Всех, кто отказывался целовать нож, убивали. Каждую ночь к запертым снаружи дверям пересыльных бараков подтаскивали новые трупы. Эти люди не были просто убиты. Этого было слишком мало Королю. На всех трупах "расписывались" ножами все их бывшие товарищи, поцеловавшие нож. Блатарей не убивали просто. Перед смертью их "трюмили", то есть топтали ногами, били, всячески уродовали... И только потом - убивали. Когда через год или два пришел этап с Воркуты и несколько видных воркутинских "сук" (там разыгралась та же история) сошли с парохода - выяснилось, что воркутинцы не одобряют излишней жестокости колымчан. "У нас просто убивают, а "трюмить"? Зачем это?" Стало быть, воркутинские дела несколько отличались от дел королевской банды.
Вести о королевской расправе в бухте Ванино полетели через море, и на колымской земле воры старого закона приступили к самозащите. Была объявлена тотальная мобилизация, весь блатной мир вооружался. Над изготовлением ножей и коротких пик-штыков тайком трудились все кузницы и слесарные мастерские Колымы. Ковали, конечно, не блатные, а настоящие штатные мастера под угрозой "за-ради страха" - как говорили блатные. Они знали гораздо раньше Гитлера, что напугать человека гораздо надежней, чем подкупить. И, само собой, дешевле. Любой слесарь, любой кузнец согласился бы, чтоб у него упал процент выполнения плана, но была сохранена жизнь.
Тем временем энергичный Король убедил начальство в необходимости "гастрольной" поездки по пересылкам Дальнего Востока. Вместе с семью своими подручными он объехал пересылки до Иркутска - оставляя в тюрьмах десятки трупов и сотни новообращенных "сук".
"Суки" вечно не могли жить в бухте Ванино. Ванино - транзитка, пересылка. "Суки" двинулись за море - на золотые прииски. Война была перенесена в большое пространство. Воры убивали "сук", "суки" - воров. Цифра "архива No 3" (умершие) подскочила вверх, чуть не достигая рекордных высот пресловутого 1938 года, когда "троцкистов" расстреливали целыми бригадами.
Начальство бросилось к телефонам, вызывая Москву.
Выяснилось, что в заманчивой формуле "новый воровской закон" главное значение имеет слово "воровской", и ни о каких "перековках" не идет и речи. Начальство было еще раз одурачено - жестоким и умным Королем.
С начала тридцатых годов, ловко пользуясь распространением идей "трудового перевоспитания", блатные спасают свои кадры, легко давая миллионы честных слов, пользуясь спектаклем "Аристократы" и твердым указанием начальства о необходимости оказывать "доверие" уголовному рецидиву. Идеи Макаренко и пресловутая "перековка" и дали возможность блатарям под прикрытием этих идей спасти свои кадры и их укрепить. Утверждалось, что в отношении бедняжек уголовников должны применяться только исправительные, а не карательные санкции. На деле это выглядело странной заботливостью о сохранении уголовщины. Любой практик - лагерный работник - знал, и знал всегда, что ни о какой "перековке" и перевоспитании уголовного рецидива не может быть и речи, что это - вредный миф. Что обмануть фраера, начальство - это доблесть вора; что можно давать тысячу клятв фраеру, миллион честных слов, лишь бы он поддался на удочку. Недальновидные драматурги типа Шейнина или Погодина продолжали, к вящей пользе блатного мира, проповедовать необходимость "доверия" к блатарям. Если один Костя-капитан перевоспитался, то десять тысяч блатных вышли из тюрем раньше времени и совершили двадцать тысяч убийств и сорок тысяч ограблений. Вот цена, которую заплатили за "Аристократов" и "Дневник следователя". Шейнин и Погодин были слишком несведущими людьми в столь важном вопросе. Вместо того чтобы развенчать уголовщину, они романтизировали ее.
В 1938 году блатные были открыто призваны в лагерях для физической расправы с "троцкистами"; блатные убивали и избивали беспомощных стариков, голодных доходяг... Смертной казнью каралась даже "контрреволюционная агитация", но преступления блатных были под защитой начальства.
Никаких признаков перековки ни в блатном, ни в "сучьем" мире не обнаруживалось. Только сотни трупов ежедневно собирались в лагерные морги. Выходило так, что начальство, помещая вместе блатных и "сук", сознательно подвергает тех или других смертельной опасности.
Распоряжения о невмешательстве были вскоре отменены и повсюду созданы отдельные, особые зоны - для "сук" и для воров "в законе". Поспешно, и все же поздно, Король и его единомышленники были сняты со всех лагерных административных должностей и превратились в простых смертных. Выражение "простой смертный" неожиданно приобрело особый, зловещий смысл. "Суки" не были бессмертными. Оказалось, что создание особых зон на территории одного лагеря не приносит никакой пользы. Кровь лилась по-прежнему. Пришлось закрепить за ворами и "суками" отдельные прииски (где, конечно, наряду с уголовщиной работали и представители других статей кодекса). Создавались экспедиции - налеты вооруженных "сук" или воров на "вражеские" зоны. Пришлось сделать еще один организационный шаг - целые приисковые управления, объединяющие несколько приисков, закрепить за ворами и "суками". Так, все Западное управление с его больницами, тюрьмами, лагерями осталось "сукам", а в Северном управлении сосредоточивали воров.
На пересылках каждый блатной должен был сообщить начальству, кто он - вор или "сука", и в зависимости от ответа он подключался в этап, направляемый туда, где блатарю не грозила смерть.
Название "суки", хоть и неточно отражающее существо дела и терминологически неверное, привилось сразу. Как ни пытались вожди нового закона протестовать против обидной клички, удачного, подходящего слова не нашлось, и под этим названием они вошли в официальную переписку, и очень скоро и сами они стали себя называть "суками". Для ясности. Для простоты. Лингвистический спор мог немедленно привести к трагедии.

Время шло, а кровавая война на уничтожение не утихала. Чем может это кончиться? Чем? - гадали лагерные мудрецы. И отвечали: убийством главарей с той и другой стороны. Уже сам Король был взорван на каком-то отдаленном прииске (его сон в углу барака охранялся вооруженными друзьями. Блатари подвели под угол барака заряд аммонала, достаточный, чтобы угловые нары взлетели в небо). Уже большинство "вояк" лежало в братских лагерных могилах с деревянной биркой на левой ноге, нетленными в вечной мерзлоте. Уже самые видные воры - Полтора Ивана Бабаланов и Полтора Ивана Грек умерли, не поцеловав сучьего ножа. Но другие, не менее видные, - Чибис, Мишка-одессит - поцеловали и убивали теперь блатных во славу "сучью".
На втором году этой "братоубийственной" войны обозначилось некое новое важное обстоятельство.
Как? Разве обряд целования ножа меняет блатную душу? Или пресловутая "жульническая кровь" изменила свой химический состав в жилах уркагана оттого, что губы его прикоснулись к железному лезвию?
Вовсе не все целовавшие нож одобряли новые "сучьи" скрижали. Многие, очень многие в душе оставались приверженцами старых законов - ведь они сами осуждали "сук". Часть этих слабых духом блатарей попробовали при удобном случае вернуться в "закон". Но - королевская мысль Короля еще раз показала свою глубину и силу. Воры "законные" грозили новообращенным "сукам" смертью и не хотели отличать их от кадровых "сук". Тогда несколько старых воров, поцеловавших "сучье" железо, воров, которым стыд не давал покоя и кормил их злобу, сделали еще один удивительный ход.
Объявлен был третий воровской закон. На этот раз для разработки "идейной" платформы у блатных третьего закона не хватило теоретических сил. Они не руководились ничем, кроме злобы, и не выдвигали никаких лозунгов, кроме лозунга мести и кровавой вражды к "сукам" и к ворам - в равной мере. Они приступили к физическому уничтожению тех и других. В эту группу поначалу вошло так неожиданно много уркаганов, что начальству пришлось и для них выделить отдельный прииск. Ряд новых убийств, вовсе непредвиденных начальством, привел в большое смущение умы лагерных работников.
Блатари третьей группы получили выразительное название "беспредельщины". "Беспредельщину" зовут также "махновцами" - афоризм Нестора Махно времен гражданской войны о своем отношении к красным и белым хорошо известен в блатном мире. Стали рождаться новые и новые группы, принимавшие самые различные названия, например, "Красные шапочки". Лагерное начальство сбилось с ног, обеспечивая всем этим группам отдельные помещения.
В дальнейшем выяснилось, что "беспредельщины" не так много. Воры действуют всегда в компании - одинокий блатарь невозможен. Публичность кутежей, "правилок" в воровском подполье нужна и большим, и малым ворам. Нужно принадлежать к какому-то миру, искать и находить там помощь, дружбу, совместное дело.
"Беспредельщина", по существу, трагична. В "сучьей" войне она имела не много сторонников и была ярким явлением психологического порядка, вызывая к себе интерес именно с этой стороны. "Беспредельщине" пришлось испытать и много особых унижений.
Дело в том, что по приказу охраняемые конвоем камеры пересылок были двух видов: для воров "в законе" и воров-"сук". "Беспредельщикам" же приходилось выпрашивать у начальства место, долго объяснять, ютиться где-нибудь в уголках, среди фраеров, которые относились к ним без всякой симпатии. Почти всегда "беспредельщики" были одиночными путешественниками. Вору-"беспредельщику" приходилось обращаться с просьбой к начальству, воры и "суки" требовали "своего". Так, один из таких "беспредельщиков" после выписки из больницы трое суток (до отправки) провел под караульной вышкой - там было всего безопасней, - в лагере же его могли убить, и он отказался войти в зону.
Первый год казалось, что перевес будет за "суками". Энергичные действия их главарей, воровские трупы на всех пересылках, разрешение направлять "сук" на те прииски, куда раньше направлять их не рисковали, - все это были признаки "сучьего" преимущества в "войне". Вербовка "сук" путем обряда целования ножа приобрела широкую известность. Магаданская пересылка была прочно занята "суками". Кончалась зима, и блатные "в законе" жадно ждали начала навигации. Первый пароход должен был решить их судьбу. Что он привезет - жизнь или смерть?
С пароходом прибыли первые сотни правоверных блатарей с материка. Среди них не было "сук"!
"Суки" магаданской пересылки быстро этапировались в "свое" Западное управление. Получив подкрепление, воры снова ожили, и кровавая борьба вспыхнула с новой силой. В дальнейшем из года в год воровские кадры пополнялись приезжими, завезенными с материка ворами. "Сучьи" же кадры размножались известным способом целования ножа.
Будущее по-прежнему было неопределенным. В 1951 году Иван Чайка - один из самых "авторитетных" представителей воровского закона того времени и тех мест - назначен был в этап после месячного лечения в центральной больнице для заключенных. Чайка был вовсе не болен. Начальнику санчасти прииска, где Чайка был "прописан", пригрозили расправой, если он не отправит Чайку в больницу на отдых, и обещали дать два костюма, если он Чайку отправит. Начальник санчасти отправил Чайку. Больничные анализы не содержали ничего угрожающего здоровью Чайки, но с заведующим терапевтическим отделением уже успели поговорить. Чайка лежал в больнице целый месяц и согласился выписаться. Но при отправке с больничной пересылки вызванный по списку нарядчиком Чайка спросил - куда идет этап? Нарядчик захотел подшутить над Чайкой и назвал один из приисков Западного управления, куда "законных" воров не отправляли. Через десять минут Чайка сказался больным и попросил вызвать начальника пересылки. Пришел начальник и врач. Чайка положил ладонь левой руки на стол, растопырив пальцы, и ножом, который был у него в другой руке, несколько раз ударил по собственной кисти. Всякий раз нож проходил до дерева, и Чайка резким рывком выдергивал его обратно. Все это было делом минуты-двух. Чайка объяснил испуганному начальству, что он - вор и знает свои права. Он должен ехать в воровское, Северное управление. На запад же, на смерть, он не поедет, лучше потеряет руку. Начальник, изрядно перетрусивший, едва разобрался в этой истории, - ведь Чайку отправляли именно туда, куда он хотел. Так, по милости нарядчика, месячный отдых Чайки в больнице был немного испорчен. Если бы он не спросил нарядчика о месте назначения этапа - все обошлось бы благополучно.
Центральная больница для заключенных на тысячу с лишним коек, гордость колымской медицины, была расположена на территории Северного управления. Естественно, что воры считали ее своей районной больницей, а отнюдь не центральной. Руководство больницы долгое время пыталось встать "над схваткой" и делало вид, что лечит больных из всех управлений. Это было не вполне так, ибо воры считали Северное управление своей цитаделью и настаивали на своих особых правах на всей его территории. Воры добивались, чтобы "сук" не лечили в этой больнице, где были условия лечения много лучше, чем где-либо, а главное - центральная больница имела право "актировки" инвалидов для вывоза на материк. "Добивались" они этого не заявлениями, не жалобами, не просьбами, а ножами. Несколько убийств на глазах у начальника больницы, и тот присмирел и понял, где его настоящее место в столь тонких вопросах. Недолго пыталась больница удержаться на чисто врачебных позициях. Когда больному его сосед втыкает ночью нож в живот - это действует весьма убедительно, как бы ни заявляло начальство о том, что ему нет дела до "гражданской войны" среди уголовного мира. Упорство руководства больницы вначале и заверения в безопасности обманули некоторых "сук". Они соглашались на леченье, предлагавшееся им на местах (на местах любой врач соглашался "оформить" медицинские документы, лишь бы прииск избавился хоть на время от уголовщины); конвой привозил их в больницу, но не дальше приемного покоя. Здесь, разузнав обстановку, они требовали немедленной отправки обратно. В большинстве случаев их увозил тот же конвой. Был случай, когда начальник конвоя, получив отказ в приеме, подбросил в канаву около больницы связку личных дел и, оставив больных, пытался на своей машине вместе с конвоирами скрыться. Машина с конвоем уже успела сделать километров сорок, когда ее нагнали на другой машине бойцы и офицеры охраны больницы с винтовками и револьверами со взведенными курками. Беглецов под конвоем вернули к больнице, вручили им людей и дела и распрощались с ними.
Единственный раз четыре "суки" - крупных уркагана - отважились на ночевку в стенах больницы. Они забаррикадировали дверь отведенной им отдельной больничной палаты и дежурили у дверей по очереди с обнаженными ножами. Наутро они отправлены были обратно. Это был единственный случай, когда оружие было открыто внесено в больницу - начальство старалось не видеть ножей в руках у "сук".
Обычно же оружие отбиралось в приемном покое, это делалось очень просто - больных раздевали догола и выводили в следующее помещение для врачебного осмотра. После каждого этапа на полу и за спинками скамеек оставались брошенные пики и ножи. Разматывались даже бинты повязок, снимался гипс с переломов, ибо ножи прибинтовывались к телу, скрывались под повязками.
Чем дальше, тем реже приезжали "суки" в центральную больницу - практически воры уже выиграли спор с начальством. Наивный начальник, начитавшийся Шейнина и Макаренко, втайне, а то и открыто восхищенный "романтическим" миром уголовщины ("Вы знаете, это крупный вор" - это говорилось таким тоном, что можно было подумать, что речь идет о каком-нибудь академике, открывшем тайну атомного ядра), возомнил себя знатоком блатных обычаев. Он слыхал о Красном Кресте, о воровском отношении к врачам, и сознание своего личного общения с ворами приятно щекотало его тщеславие.
Ему говорили, что Красный Крест, то есть медицина, ее работники, и в первую очередь врачи, находятся на особом положении в глазах блатного мира. Они - неприкосновенны, "экстерриториальны" для воровских операций. Больше того, врачей в лагере уголовники охраняют от всех несчастий. На эту нехитрую, грубую лесть попалось и попадается много людей. И каждый вор и каждый врач в лагере умеют рассказывать старую-престарую сказку о том, как обокраденному врачу воры вернули часы (чемодан, костюм, брегет), лишь только узнали, что обокраденный - врач. Это - вариация "Брегета Эррио". В ходу и история о голодном враче, которого сытые воры кормили в тюрьме (из передач, отобранных ворами у других жителей тюремной камеры). Существует несколько подобных классических сюжетов, которые, как шахматные дебюты, рассказываются по определенным правилам...
В чем тут правда, в чем тут дело? Дело тут в холодном, строгом и подлом расчете блатарей. А правда в том, что единственным защитником заключенного в лагере (и вора в том числе) является врач. Не начальник, не штатный КВЧ - культработник, а только врач оказывает повседневную и реальную помощь арестанту. Врач может положить в больницу. Врач может дать отдохнуть день-другой - это очень важное дело. Врач может отправить куда-либо в другое место или не отправить - при всяком таком передвижении требуется санкция врача. Врач может направить на легкую работу, снизить "трудовую категорию" - в этой важнейшей жизненной области врач почти вовсе бесконтролен, и уж во всяком случае не местный начальник ему судья. Врач следит за питанием заключенных, и если не принимает сам участия в разбазаривании этого питания, то очень хорошо. Он может выписать паек получше. Велики права и обязанности врача. И как бы ни был плох врач - все равно именно он - моральная сила в лагере. Иметь влияние на врача - это гораздо важнее, чем держать "на крючке" начальника или подкупать работника КВЧ. Врачей подкупают очень умело, запугивают осторожно, им, вероятно, возвращают и краденые вещи. Впрочем, живых примеров этому нет. Скорее на лагерных врачах - не исключая и вольнонаемных - можно видеть даренные ворами костюмы или хорошие "шкары". Блатной мир в хороших отношениях с врачом до тех пор, пока врач (или другой медработник) выполняет все требования этой наглой банды, требования, растущие по мере того, как врач все глубже запутывается в своих, казалось бы, невинных связях с блатарями. А ведь больные люди, измученные старики должны умирать на нарах, потому что их места в больнице занимают здоровые отдыхающие блатари. И если врач отказывается выполнять требования уголовщины, с ним поступают вовсе не как с представителем Красного Креста. Молодой москвич, приисковый врач Суровой отказался категорически выполнить требования блатных об отправке в центральную больницу на отдых трех блатарей. На следующий вечер он был убит во время приема - пятьдесят две ножевых раны насчитал на его трупе патологоанатом. Пожилой врач - женщина Шицель на женском прииске отказалась дать освобождение от работы какой-то блатарке. На следующий день врачиха была зарублена топором. Собственная санитарка санчасти привела приговор в исполнение. Суровой был молод, честен и горяч. Когда его убили, на его должность был назначен доктор Крапивницкий - опытный начальник санчастей штрафных приисков, вольнонаемный врач, видавший виды.
Доктор Крапивницкий просто объявил, что лечить не будет, не будет и осматривать. Необходимые медикаменты будут выдаваться ежедневно через бойцов охраны. Зона наглухо запирается, и выпускать из нее будут только мертвых. Еще два с лишним года после назначения на этот прииск доктор Крапивницкий продолжал там находиться в полном здравии.
Закрытая зона, окруженная пулеметами, отрезанная от всего остального мира, жила своей собственной страшной жизнью. Мрачная фантазия уголовников соорудила здесь среди бела дня форменные суды, с заседаниями, с обвинительными речами и свидетельскими показаниями. Посреди лагеря воры, сломав нары, воздвигли виселицу и на этой виселице повесили двоих "разоблаченных" "сук". Все это делалось не ночью, а белым днем, на глазах начальства.
Другая зона этого прииска считалась рабочей. Оттуда воры пониже чином ходили на работу. Прииск этот после размещения там уголовщины потерял, конечно, свое производственное значение. Влияние соседней, нерабочей зоны чувствовалось там всегда. Именно из рабочих бараков в больницу был привезен старик - бытовичок, не уголовник. Он, как рассказывали приехавшие с ним блатари, "непочтительно разговаривал с Васечкой!".
"Васечка" был молодой блатарь из потомственных воров, стало быть, из вожаков. Старик был вдвое старше этого "Васечки".
Обиженный тоном старика ("еще огрызается"), Васечка велел достать кусок бикфордова шнура с капсюлем. Капсюль вложили в ладони старика, связали обе его кисти друг с другом - протестовать он не посмел - и подожгли шнур. У старика были оторваны обе кисти. Так дорого обошелся ему непочтительный разговор с "Васечкой".
"Сучья" война продолжалась. Само собой случилось то, чего некоторые умные и опытные начальники боялись больше всего. Поднаторев в кровавых расправах - а смертной казни не было в те времена для лагерных убийц, - и "суки", и блатные стали применять ножи по любому поводу, вовсе не имеющему отношения к "сучьей" войне.
Показалось, что повар налил супу мало или жидко, - повару в бок запускается кинжал, и повар отдает богу душу.
Врач не освободил от работы - и врачу на шею заматывают полотенце и душат его...
Заведующий хирургическим отделением центральной больницы укорил видного блатаря в том, что воры убивают врачей и забыли о Красном Кресте. Как, дескать, земля не расступится под их ногами? Блатарям чрезвычайно импонирует обращение к ним начальства по таким... "теоретическим вопросам". Блатарь ответил, ломаясь и выворачивая слова с непередаваемым блатарским акцентом:
"Закон зизни, доктор. Разные бывают полозения. В одном слуцае - так, а в другом - соверсенно инаце. Зизнь меняется".
Наш блатарь был неплохим диалектиком. Это был обозленный блатарь. Случилось так, что, находясь в изоляторе и желая попасть в больницу, он засыпал себе глаза истертым в порошок чернильным карандашом. Выпустить-то его из изолятора выпустили, но квалифицированную врачебную помощь он получил слишком поздно - он ослеп навеки.
Но слепота не мешала ему участвовать в обсуждении всех вопросов блатной жизни, давать советы, выносить авторитетные и обязательные суждения. Как сэр Виллиамс из "Рокамболя", слепой блатарь по-прежнему жил полной преступной жизнью. В расследованиях по "сучьим" делам достаточно было его обвинительного вердикта.

Спокон веку в блатном мире "сукой" назывался изменник воровскому делу, вор, передавшийся на сторону уголовного розыска. В "сучьей" войне дело шло о другом - о новом воровском законе. Все же за рыцарями нового ордена укрепилось оскорбительное название "сук".
У лагерного начальства (кроме первых месяцев этой "сучьей" войны) "суки" не пользовались любовью. Начальство предпочитало иметь дело с блатарями старого покроя, которые были понятней, проще.
"Сучья" война отвечала темной и сильной воровской потребности - сладострастного убийства, утолению жажды крови. "Сучья" война была слепком с событий, свидетелями которых блатари были ряд лет. Эпизоды настоящей войны отразились, как в кривом зеркале, в событиях уголовной жизни. Захватывающая дух реальность кровавых событий чрезвычайно увлекала вожаков. Даже простая карманная кража ценой в три месяца тюрьмы или квартирный "скок" совершаются при неком "творческом подъеме". Им сопутствует ни с чем не сравнимое, как говорят блатари, духовное напряжение высшего порядка, благодетельная вибрация нервов, когда вор чувствует, что он - живет.
Во сколько же раз острее, садистически острее ощущение убийства, пролитой крови; то, что противник - такой же вор, - еще усиливает остроту переживаний. Присущее блатному миру чувство театральности находит выход в этом огромном многолетнем кровавом спектакле. Здесь все - настоящее и все - игра, страшная, смертельная игра. Как у Гейне: "Мясом будет точно мясо, Кровью будет кровь людская".
Блатари играют, подражая политике и войне. Блатные вожаки оккупировали города, высылали отряды разведки, перерезали коммуникации противника, осуждали и вешали изменников. Все было и реальностью, и игрой, кровавой игрой.
История уголовщины, насчитывающая много тысячелетий, знает много примеров кровавой борьбы бандитских шаек между собой - за зоны грабежа, за господство в преступном мире. Однако многие особенности "сучьей" войны делают ее событием, единственным в своем роде.

1959


<<< назад | наверх | оглавление | вперед >>>

ОБСУДИТЬ НА НАШЕМ ФОРУМЕ | В БЛОГЕ | Поставить оценку


При использовании материалов сайта в интернете
обязательна ссылка на сайт и автора следующим образом:
© Виталий Лозовский, Все о жизни в тюрьме на TYUREM.NET
Вне интернета - только с письменного разрешения автора

>>> Поддержать проект

блог | форум | знакомства c заключенными | магазинчик зоновских товаров

Следите за мной в соц.сетях:
В.Лозовский ВконтактеВ.Лозовский на ЖЖВ.Лозовский на ТвиттереВ.Лозовский на FacebookВ.Лозовский на Mail.ruВ.Лозовский на Я.руG+
(В.Лозовский)
liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодняРейтинг@Mail.ruRambler's Top100