Всё о жизни в ТЮРЬМЕ
на главную | блог | форум
Анекдоты | Советы родственникам
<<< назад | оглавление | вперед >>>
Глава 11. МАТРОССКАЯ ТИШИНА, ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
"И на протяжении всего этого времени одна часть моего существа с любопытством наблюдала за происходящим, вовсе не думая, что я могу умереть. Вторая же часть была страшно напугана и в панике вопила: "Мне все это совсем не нравится. ЧТО Я ЗДЕСЬ ДЕЛАЮ?" Р. Бах, "Дар крыльев". "Оставь надежду, всяк сюда входящий!" Данте Эти слова Данте я впоследствии не раз слышал от арестантов, которые и не читали "Божественной комедии", но были прямыми ее участниками. А пока, суть да дело, доехал наш кортеж до улицы с поэтическим названием Матросская Тишина. Раньше здесь был приют для моряков, инвалидов русско-японской войны, теперь этим названием можно пугать детей. -- Приехали, Алексей Николаевич, -- сказал Суков. -- Ваши апартаменты готовы. Но если Вам не понравится, можете в любое время обратиться ко мне письменно через администрацию. В моей власти изменить меру пресечения. Вам нужно только написать три слова: "Признаю себя виновным". И, повторяю, я к Вам уже никогда не приду. Только Вы ко мне. До встречи. -- Железные ворота "шлюза" поехали в сторону, закрылись за спиной, и свет померк. Конвоиры сдали оружие, сняли наручники, завели меня в длинный обшарпанный коридор с множеством одинаковых металлических дверей по обеим сторонам, за которыми, впрочем, не слышно ничего. Пахнуло казенщиной, антисанитарией и безнадежностью. -- "Тебе -- туда, -- указал Слава на другой конец, где в сумраке вдали виднелось белесоепятно окна. -- Будешь жаловаться -- я к тебе сам в камеру приду. Кости переломаю". Сказал и скрылся за дверью вместе с Толей и генералом. Откуда-то появился, нетвердо ступая и блаженно улыбаясь разбитыми в кровь губами, голый по пояс татуированный кавказец; остановился, с интересом разглядывая меня глазами с огромными зрачками: -- Ты когда пришел? -- Сейчас. -- А-а. Значит, вместе будем. Пошли к врачу. -- Что-то не хочется вместе: вдруг сумасшедший. Не так здесь и тесно, если зэки запросто гуляют по тюрьме. Тогда я еще не знал, что с официальной процедурой приема в тюрьму эта ситуация не имеет ничего общего, что привели меня, можно сказать, через черный ход. -- В конце коридора -- опять Суков, Слава, Толя. В отгороженной решеткой части сидит за столом, забрызганном кровью, ярко накрашенная молодая женщина в грязном белом халате: -- Гусейнов, руку давай. Где вены? Наркоман? -- Да, -- улыбнулся кавказец. -- Ладно, -- женщина с сожалением достала из кармана иглу в упаковке; раскрыв, проколола с сухим треском вену на кисти руки Гусейнова. -- Отойди. Следующий. Фамилия. -- Павлов. -- Имя, отчество. -- Алексей Николаевич. -- Год рождения, число. -- 1957, 27 октября. -- Статья. -- Не помню. -- Должен помнить. -- Кажется 163. Вы у него спросите, он лучше знает, -- киваю на Сукова. -- Вас били? -- Да. -- Кто бил? Не представились. В ИВС к врачу обращались? -- Сказали, врач будет в Москве. -- Я врач. К конвою претензии есть? Гляжу на застывшего в напряжении Сукова. Что ж он так напрягся, будто не я у него в гостях. -- К конвою нет, -- вижу, как облегченно вздыхает Суков и молча уходит с собратьями по разуму. -- Жалобы есть? -- Голова болит. Уже одна. Было две. -- На учете в психдиспансере состоишь? -- Нет. -- Давно болит? -- С неделю. -- Рвота была? -- Когда били -- да. Потом -- нет. -- Что еще? -- Позвоночник болит. -- Это не страшно. У меня тоже болит. Руку давай, давление посмотрим. У тебя всегда такое? -- Сколько? -- 170/110. -- Обычно 110/70. -- Вены есть? Сожми кулак, -- потянулась к тарелке с иглами без упаковки. -- Я бы хотел одноразовую. -- Хотеть не вредно. Теперь укол, -- опять берет такую же иглу. -- Я отказываюсь от укола. -- Считай, что я этого не слышала. Подошел тюремщик с дубинкой: -- Надо помочь? Не понимает? Все? Выздоровел? Пошел за мной! В грязной комнате без окон злобный мужик в камуфляже распотрошил принесенные откуда-то мои ве-щи, велел раздеться догола, указал на дверь: "Иди туда". А пол такой, что свинья в сапогах не пойдет, не то что босиком. -- Можно, -- говорю, -- хотя бы носки не снимать? -- Молчать! Пошел! -- дверь захлопнулась. Света нет. Стою, жду. Открывается в стене окошко, через него летят поочередно на пол мои вещи: -- Забирай, выходи. Здесь оденешься. Выхожу. Тюремщик разглядывает мой кошелек: -- А с этим что будем делать? Намек понятен. -- Разделим пополам, а ты меня устрой здесь. Подобие улыбки озарило лицо тюремщика, и денег в описи стало вдвое меньше. Тюремщик смягчился: -- Пошли на сборку. Если то, как он меня устроил, хорошо, то что такое плохо? В заплеванной конуре, где места не больше чем на троих, меня захлопнули одного. -- Эй, есть кто? -- послышался знакомый голос кавказца. -- Говори! -- отозвался другой. -- Тебя как зовут? -- Саша. -- Еще кто есть? -- Есть, -- отвечаю. -- Алексей. -- Ты откуда, Саша? Я -- Лева Бакинский. -- Отсюда, с централа. -- Леша, а ты? -- Из Москвы. -- С воли? -- Да. Мы у врача виделись. -- Саша! -- в голосе Левы тоска. -- Как там у тебя, тесно? -- Тесно. -- У меня тоже. Плохо мне. Кумарит. Трусы уже два раза поменял. -- Терпи, Лева. -- Леша, а у тебя тесно? -- Не очень. -- Сколько человек сидеть могут? -- Три. -- И свет, наверно, есть? -- Есть. -- Везет! У меня только один может сидеть. Леша, я к тебе приду! У тебя курить есть? Ох, плохо мне. Саша! -- Говори! -- Саша, какое положение на централе? -- Вор на тюрьме. Багрен Вилюйский. Общее собирается. Карцер греется. На тубонар и больничку дорога два раза в неделю. БД и ноги. На воровском ходу. Хлопнула дверь. -- "Давай его сюда, -- послышался начальственный голос, -- я сам с ним поговорю". Кого-то вывели из соседней конуры. Тот же голос: "А вот я тебе дам, как следует. Руки за спину. Руки, сказал, за спину!" Затем удар, как в боксерскую грушу и сдавленный голос: "С-сука!" -- "Ты что сказал, падла? Ты что сказал!" -- и вдруг частые удары, будто в тесной комнате остервенело гоняют футбольный мяч, и крики избиваемого, какие и назвать нельзя иначе как страшные. Крики оборвались. Что-то тяжелое протащили волоком. Хлопнула дверь. Все стихло. -- Саша! -- позвал Лева. -- Говори. -- Саша! Ты здесь. Леша! -- Да. -- Ты тоже здесь. Саша! -- Говори. -- Я думал -- тебя. -- Нет. У меня ВИЧ, меня не трогают. В замке моей двери повернулся ключ: -- Павлов! Пошли. Руки за спину. -- Обдало холодом: угораздило подать голос... Однако обошлось: привели в фотолабораторию. Сфотографировали: фас, профиль. Сняли отпечатки. Повели назад. По пути откры-лась какая-то дверь: в совершенно черной от грязи комнате с черным же потолком толпится куча народу в верхней одежде, и смердит оттуда, как в ИВСе. Понятно. Что будет дальше, неизвестно, но пока повезло. -- Что, Павлов, сфотографировался? -- весело поприветствовал меня тот, что принимал. -- Пошли за мной. -- Леша, ты пришел? -- это Лева. -- Старшой! Подожди, не уходи! Старшой! Посади меня к нему! Старшой, я умру здесь! Я тебя Христом-богом прошу! Посади меня к нему! -- Я не старшой, -- с гордостью отозвался мой конвоир, -- я -- руль! -- В доказательство того, что он -- руль, послышался громкий голос: "Руль! Ты где? Ру-уль! Куда этого?" Руль бодро распорядился, "куда этого", а я кое-как примостился на лавке и закрыл глаза. -- Старшой! -- Лева Бакинский остервенело барабанил в дверь. -- Старшой! Щелкнул замок, шаги: -- Чего орешь. Я старшой. -- Старшой! Посади меня к Леше! Старшой... -- Лева почти плакал. -- Я тебя по-человечески прошу. -- Слушай, Руль, на что его посадить, чтоб он заткнулся? -- спросил кого-то старшой. Хлопнула дверь, все стихло. Однако через какое-то время крякнули замки: один, другой, третий, открылась моя дверь, и Лева с пакетом в руках проворно нырнул в мою конуру, от былой заторможенности его не осталось следа. -- Угощайся! -- Лева достал печенье. Угощаться не хотелось. И видеть Леву не хотелось. И не хотелось много чего еще. -- Спасибо. Не хочу. -- У тебя курево есть? Ого! -- "Мальборо". Ты по воле-то чем занимался? -- Всем понемногу. -- А по какой статье заехал? -- Не помню точно. -- Как не помнишь? Ты, я гляжу, по первому разу. На тюрьме это главный вопрос. Могут неправильно понять. У тебя же в копии постановления есть статья. -- Мне ничего не дали. -- Не может быть. Всем дают. Слушай, Леша, тебе к адвокату надо, здесь что-то мутно. А паста у тебя есть? -- Слушай, мужик, -- говорю, -- оставь меня в покое, ладно? Лева посерьезнел: -- Ты меня больше так не называй. Мужики -- на лесоповале. А я не мужик. За то, как ты на вопрос ответил, -- бьют. Но я по жизни крадун, живу по воровским законам и считаю, что надо не наказывать за незнание, а учить. В тюрьме все люди, и мы должны держаться вместе, иначе нас мусора поодиночке передушат. Есть неписаные законы и правила, установленные Ворами, суровые, но справедливые. Их надо знать. Поэтому надо интересоваться. Нельзя отказать арестанту в просьбе, если просит не последнее. Порядочному арестанту всегда есть что сказать. И Вор -- это не тот, кто ворует, а кто лучше всех знает жизнь и имеет высочайший авторитет. Вор никогда не работает. Ему это не нужно. Вор -- это звание приближенного к богу. Опять университеты. Соображая, что в словах Левы может быть правдой, а что не может, и наблюдая, как он манипулирует по-блатному пальцами, решил быть раз и навсегда осмотрительнее. -- Хорошо, Лева. Спасибо за науку. -- Спасибо скажешь прокурору. В тюрьме "спасибо" нет. Есть "благодарю". А за спасибо е..т красиво. Следи за каждым словом. И никогда не в падлу, если чего не знаешь, поинтересоваться, -- это приветствуется. Тюрьма -- наш общий дом, нам в нем жить. Захлопали двери. Открылась и наша. Зашел высокий парень, сел на скамейку, взялся руками за голову. В ко-нуре стало тесно, мир сузился до неузнаваемости. -- Откуда, братишка? -- спросил Лева. -- С коломенской тюрьмы, -- на парне лица нет. -- Зовут как? -- Леша. -- Меня -- Лева. Его -- тоже Леша. Как там, в Коломне, кормят? -- Кормят хорошо. И бьют мусора -- от души. -- Статья тяжелая? Парень безнадежно махнул рукой и закрыл ладонями лицо. На руках татуировки: могилы, черепа. Потом достал из грязной сумки машинописный текст, протянул Леве. Прочитав, Лева задумался: -- Говорят, в таком случае плохо, если у трупа есть голова. Голову-то оставили? -- В том-то и дело, что оставили! -- тоскливо ответил Леша. Старшой открыл дверь. -- "Вы двое, -- указал на меня и Леву, -- с вещами". Взяли свои баулы (сумки то есть), пошли. Парень поднял лицо. Во взгляде страдание и мольба. Чем же я тебе могу помочь. Ни воля моя, ни власть. Молча, взглядом: "Держись, не мне тебя судить". И он также молча: "Благодарю". Какой арестант не помнит этой, скупой на слова, но так нужной поддержки, когда нет сил ни ждать, ни надеяться, и вот-вот разорвется череп от ударившей из сердца крови, и меркнет свет, но касается твоего плеча татуированная рука какого-нибудь головореза, и доносится издалека его голос: "Не гони. На, покури "Примки". И, прикрывая ладонями поднесенный огонь, прикуриваешь, вдыхаешь горячий горько-сладкий дым, куришь молча, курит и молчит твой собеседник, и отступает отчаянье. Какой длинный день, ни часов, ни времени. По коридорам, по ступенькам вниз, в грязный тупик, сырой и черный, где вдоль глухой стены -- сточный желоб, а в нем шевелятся неторопливые жирные лоснящиеся в полумраке крысы. Напротив стены три деревянные пере-хлестнутые железом двери с открытыми кормушками, тускло светящимися, как маленькие окна. И чуть ли не шипение слышно адского огня. Нам с Левой в среднюю дверь. Совершенно черная от грязи камера с двумя откидными шконками, от которых сохранились только металлические рамы. Полуподвальное окно в крупную решетку, из-за которой сочится темнота и холод (значит, на улице ночь). От ветра окно наполовину заслонено убогим деревянным щитом. У двери -- вонючая параша. На свисающих оголенных проводах подвешена слабая лампочка. На одной шконке, на трех досках, лежит в лохмотьях парень. На другую шконку ни сесть ни лечь, разве что если взять щит от окна и положить на раму. Парень с трудом поднял голову, мутно оглядел нас и снова лег, ничего не говоря. Молчание нарушил Лева, который, казалось, с каждым часом обретал себя. Уже кипятильник подвешен на оголенных проводах, кипит вода и делается чифир, уже парень оживился, и даже встал, и ведется у них разговор за тюрьму, положение, за статью, за Иисуса Христа. Вадим в одиночке четыре месяца, ждет, когда переведут на больницу, должны делать операцию (острая форма отита, осложнение), да денег нет, адвоката тоже, а стало быть и движения. Передач не получает, сидит на баланде. Общее заходит случайно: дороги нет, только ноги иногда. Толком не знает, что за камеры -- его и соседние -- не сборка, не спец, не общак, не больничка; знает, что за углом по коридору -- карцер, и все. Соседи слева -- туберкулезники в тяжелой форме, справа -- спидовые. Два раза в сутки всех вместе из трех камер выводят в туалет, там же есть кран, можно набрать воды, так что если нас здесь оставят, утром нужно залить во что есть. -- "Я думаю, -- говорит Лева, -- завтра нас подымут в хату".-- "Лева, -- говорю, -- все хаты -- такие?" -- "Нет, эта на кичу похожа, а в хатах по-другому". Понятного мало. Что ж, буду больше слушать, меньше говорить. -- "Присаживайтесь, -- приглашает Вадим, -- яподвинусь". Лева принимает предложение, я же не могу преодолеть отвращения прикоснуться к чему-либо. Покуда станет сил, буду стоять, а когда потеряю сознание, по крайней мере, не буду этого видеть. И в туалет с тубиками и спидовыми не пойду. Никогда. Серый рассвет прополз через решетку, ничуть не оживив склепа, лишь отчетливей стала видна вековая грязь камеры. Уже был хлеб, баланда: половник чего-то сильно вонючего плюхнули через кормушку в миску Вадика, и он бережно понес ее на шконку; "рыбкин суп", говорит. Никто из нас не спал. Остаток ночи и утро Лева с Вадиком провели в религиозных дискуссиях, то и дело обращаясь к небольшой книжечке Нового Завета. Еще сутки, может быть, простоять смогу. Разве можно здесь привыкнуть? "Гусейнов, Павлов -- с вещами". Давай, Вадик, пока. Держись, если сможешь. Вывели из аппендикса, как из канализации: коридоры становятся светлее, и то, что вчера приводило в ужас, сегодня -- как избавление. Надолго ли. Что будет дальше? А вот и вовсе чистый коридор и целая толпа таких, как мы. В окошке вызывают пофамильно, выдают миску, ложку, одеяло. Разбили на группы. Нас, человек десять, завели в комнату без окон; вдоль стены лавка. Все молчат. На большинстве лиц -- страх. Выделяется один -- насмешливый, презрительный и уверенный. Вдруг обращается ко мне: -- Ты на сборке с Бакинским был? -- Да. Откуда знаешь? -- Пересечетесь еще -- скажи: Валера Бакинский здесь. Это я. Меня тоже приняли. Я поисковую пущу. Видел вас на лестнице вместе. Он не знает, что я здесь. -- Хорошо. Куда дальше, не знаешь? -- Куда-куда! На общак. Может, на спец. -- А в чем разница? -- На спецу лучше. Там даже занавески бывают. "Павлов! С вещами. Пошли". Коридоры, коридоры, вертухай оглушительно хлопает дверьми в переходах,лестница наверх, уже, наверно, этаж четвертый. Спешу за вертухаем, придерживая рукой сердце, чтобы не выпрыгнуло, и уже не обращаю внимания на боль в голове. -- Командир, идем-то куда? -- Ебем верблюда . Ясность полная: молчание -- золото.
<<< назад | наверх | оглавление | вперед >>>
ОБСУДИТЬ НА НАШЕМ ФОРУМЕ | В БЛОГЕ
Анекдоты | Советы родственникам
| При использовании материалов сайта в интернете
обязательна ссылка на сайт и автора следующим образом: © Виталий Лозовский, Все о жизни в тюрьме на TYUREM.NET Вне интернета - только с разрешения автора |
 
|
| |